Неточные совпадения
Из числа многих в своем
роде сметливых предположений было наконец одно — странно даже и сказать: что не есть ли Чичиков переодетый Наполеон, что англичанин издавна завидует, что, дескать, Россия так
велика и обширна, что даже несколько раз выходили и карикатуры, где русский изображен разговаривающим с англичанином.
Великий муж, коварства полный,
Ханжа, и льстец, и святотать,
Един ты в свет столь благотворный
Пример
великий мог подать.
Я чту, Кромвель, в тебе злодея,
Что, власть в руке своей имея,
Ты твердь свободы сокрушил.
Но научил ты в
род и
роды,
Как могут мстить себя народы:
Ты Карла на суде казнил…
Иван Петрович вел жизнь самую умеренную, избегал всякого
рода излишеств; никогда не случалось мне видеть его навеселе (что в краю нашем за неслыханное чудо почесться может); к женскому же полу имел он
великую склонность, но стыдливость была в нем истинно девическая. [Следует анекдот, коего мы не помещаем, полагая его излишним; впрочем, уверяем читателя, что он ничего предосудительного памяти Ивана Петровича Белкина в себе не заключает. (Прим. А. С. Пушкина.)]
— Это — медовуха действует. Ешь — сколько хочешь, она как метлой чистит. Немцы больше четырех рюмок не поднимают ее, балдеют. Вообще медовуха — укрощает. Секрет жены, он у нее в
роду лет сотню держится, а то и больше. Даже и я не знаю, в чем тут дело, кроме крепости, а крепость — не так уж
велика, 65–70 градусов.
Скотинин. Не знаешь, так скажу. Я Тарас Скотинин, в
роде своем не последний.
Род Скотининых
великий и старинный. Пращура нашего ни в какой герольдии не отыщешь.
Повторить эти слова ему не пришлось. В то время как полным ходом, под всеми парусами уходил от ужаснувшейся навсегда Каперны «Секрет», давка вокруг бочонка превзошла все, что в этом
роде происходит на
великих праздниках.
— Иване! не выберу я ему скоро казни; выбери ты сам ему казнь!» Долго думал Иван, вымышляя казнь, и наконец, сказал: «
Великую обиду нанес мне сей человек: предал своего брата, как Иуда, и лишил меня честного моего
рода и потомства на земле.
— Пронзили-с. Прослезили меня и пронзили-с. Слишком наклонен чувствовать. Позвольте же отрекомендоваться вполне: моя семья, мои две дочери и мой сын — мой помет-с. Умру я, кто-то их возлюбит-с? А пока живу я, кто-то меня, скверненького, кроме них, возлюбит?
Великое это дело устроил Господь для каждого человека в моем роде-с. Ибо надобно, чтоб и человека в моем
роде мог хоть кто-нибудь возлюбить-с…
Уходит наконец от них, не выдержав сам муки сердца своего, бросается на одр свой и плачет; утирает потом лицо свое и выходит сияющ и светел и возвещает им: «Братья, я Иосиф, брат ваш!» Пусть прочтет он далее о том, как обрадовался старец Иаков, узнав, что жив еще его милый мальчик, и потянулся в Египет, бросив даже Отчизну, и умер в чужой земле, изрекши на веки веков в завещании своем величайшее слово, вмещавшееся таинственно в кротком и боязливом сердце его во всю его жизнь, о том, что от
рода его, от Иуды, выйдет
великое чаяние мира, примиритель и спаситель его!
В германском духе нет безграничности — это в своем
роде великий и глубокий дух, но ограниченный, отмеренный дух, в нем нет славянской безмерности и безгранности.
И только верующая душа несет горе так, как несла его эта женщина — и одни женщины так выносят его!» «В женской половине человеческого
рода, — думалось ему, — заключены
великие силы, ворочающие миром.
Недоведомое ангелом и человеком
великое, еже от века сокровенное таинство преславное, днесь в ложеснах целомудренные Анны младоносится Мария Богоотроковица, уготовляема во вселение всех Царя веков и в обновление
рода нашего»…
Вот наиболее замечательные места из его письма: «Мы не принадлежим ни к одному из
великих семейств человеческого
рода; мы не принадлежим ни к Западу, ни к Востоку, и у нас нет традиций ни того ни другого.
Велика молитва за весь
род людской!
Пришла Пасха, и наемный люд, что работал у него на прядильнях и рубил суда, получив расчет в
Великий четверг, разошелся на праздник по своим деревням; остались лишь трое,
родом дальние; на короткую побывку не с руки было им идти.
— Вы́морок идет на мир только у крестьян, — сказал волостной голова. — Дворянским
родам другой закон писан. После господ выморок на
великого государя идет. Царь барскому
роду жаловал вотчину, а когда жалованный
род весь вымрет, тогда вотчина царю назад идет. Такой закон.
А тут, спасенным делом обедню да лежачую на листу вечерню отпевши, посельский старец Нифонт с дорогими гостями, что наехали из властного монастыря, — соборным старцем Дионисием Поскочиным, значит, барского
рода, да с двумя рядовыми старцами, да с тиуном, да с приказчиком и с иными людьми, — за трапезой
великий праздник Пятидесятницы справляли да грешным делом до того натянулись, что хоть выжми их.
Наместником в то время был молодой, красивый и щеголеватый архимандрит. Говорили о нем, что он из древнего княжеского
рода, но правда ли это — не знаю. Но что был он
великий щеголь — вот это правда, и от него печать щегольства и даже светскости перешла и на простых монахов.
— Доброе дело, Василий Борисыч, доброе дело, — одобряла московского посланника Манефа. — Побывай на гробнице, помяни отца Софонтия, помолись у честны́х мощей его…
Великий был радетель древлего благочестия!.. От уст его богоданная благодать яко светолучная заря на Ке́рженце и по всему христианству воссияла, и́з
рода в
род славнá память его!.. Читывал ли ты житие-то отца Софонтия?
— У вас, матушка, в Анфисиной обители, сказывают, есть нерушимая грамота от лет царя Алексея Михайловича, — сказала Ворошиловского скита игуменья, длинная как коломенская верста, мать Христодула, матери Маргарите оленевской. — Ваша-то первая игуменья из
роду Колычовых была, сродница по плоти святителю Филиппу митрополиту. Ей
великий государь даровал, слышь, нерушимую грамоту.
А тот отец Прохор сам был
велик человек — сам из царского
рода…
В «синодике» после святейших патриархов и благочестивых царей вписаны были старинные знатные
роды: Лопухиных, Головиных, князей Ромодановских, Троекуровых, Голицыных, Куракиных. А первее всех писан
род князей Болховских. И под тем
родом такие слова приписаны были: «…и сродников их: царей и
великих князей Петра и Петра всея Великия и Малыя и Белыя России, царицы Евдокии во иночестве Елены, царевича Алексия и царевны Наталии… Не постави им сый человеколюбче во осуждение забвения древлеотеческих преданий».
— Дам я тебе мыши!..
Велика ты птица: мать знала, отца не видывала, вот какого ты
роду… А еще уставщица!.. — горячился Иосиф.
— Нешто ты, парень, думаешь, что наш чин не любит овчин? — добродушно улыбаясь, сказал Патап Максимыч. — Полно-ка ты. Сами-то мы каких
великих боярских
родов? Все одной глины горшки!.. А думалось мне на досуге душевно покалякать с твоим родителем… Человек, от кого ни послышишь, рассудливый, живет по правде… Чего еще?.. Разум золота краше, правда солнца светлей!.. Об одеже стать ли тут толковать?
Родитель отца Родиона звался Свиньиным и с законной гордостью говаривал, что он старинного дворянского
рода, что предки его литовские выходцы, у царей и
великих князей на разных службах бывали.
Роду он благородного, и чином подполковник, и
великое богатство имеет.
Человек погружен в
великий круговорот природы, и власть над ним природы, космических стихий есть прежде всего власть
рода.
— С
великим удовольствием, — сказал Егор Егорыч, всегда любивший всякого
рода таинственные и малообъяснимые лечения.
Засим
великий мастер начал зажигать стоящие около гроба свечи, говоря при зажжении первой свечи: «Вы есте соль земли», второй свечи: «Вы есте свет миру», третьей свечи: «Вы есте
род избран, царское священие, язык свят, люди обновления!».
— Скопцы, действительно, у нас были в древности, — отвечал Евгений, — и в начале нынешнего тысячелетия занимали даже высшие степени нашей церковной иерархии: Иоанн, митрополит киевский,
родом грек, и Ефим, тоже киевский митрополит, бывший до иночества старшим боярином при князе Изяславе […князь Изяслав (1024—1078) —
великий князь киевский, сын Ярослава Мудрого.]; но это были лица единичные, случайные!..
Такого-то
рода письмецо Егор Егорыч нес в настоящую минуту к отцу Василию, которого, к
великому горю своему и досаде, застал заметно выпившим; кроме того, он увидел на столе графин с водкой, какие-то зеленоватые груздя и безобразнейший, до половины уже съеденный пирог, на каковые предметы отец Василий, испуганный появлением Егора Егорыча, указывал жене глазами; но та, не находя, по-видимому, в сих предметах ничего предосудительного, сначала не понимала его.
Когда вскоре за тем пани Вибель вышла, наконец, из задних комнат и начала танцевать французскую кадриль с инвалидным поручиком, Аггей Никитич долго и пристально на нее смотрел, причем открыл в ее лице заметные следы пережитых страданий, а в то же время у него все более и более созревал задуманный им план, каковый он намеревался начать с письма к Егору Егорычу, написать которое Аггею Никитичу было нелегко, ибо он заранее знал, что в письме этом ему придется много лгать и скрывать; но могущественная властительница людей — любовь — заставила его все это забыть, и Аггей Никитич в продолжение двух дней, следовавших за собранием, сочинил и отправил Марфину послание, в коем с разного
рода экивоками изъяснил, что, находясь по отдаленности места жительства Егора Егорыча без руководителя на пути к масонству, он, к
великому счастию своему, узнал, что в их городе есть честный и добрый масон — аптекарь Вибель…
— С
великим удовольствием! — произнес, слегка улыбнувшись, Мартын Степаныч. — Мистицизм есть известного
рода философско-религиозное учение, в котором поэтому два элемента: своя философия и свое вероучение.
Младшая — Анна, — наоборот, унаследовала монгольскую кровь отца, татарского князя, дед которого крестился только в начале XIX столетия и древний
род которого восходил до самого Тамерлана, или Ланг-Темира, как с гордостью называл ее отец, по-татарски, этого
великого кровопийцу.
— Вы сделаете
великое и благородное дело, — подхватил Захаревский. — Я, откровенно говоря, и посоветовал губернатору отдать вам эти дела, именно имея в виду, что вы повыметете разного
рода грязь, которая в них существует.
А тем временем и шепни мне, из церкви выходя, одна наша старица, на покаянии у нас жила за пророчество: «Богородица что есть, как мнишь?» — «
Великая мать, отвечаю, упование
рода человеческого».
В огне, истреблявшем ветхий пол, у
великих подвижников был сдвиг энергии пола в направление иное, противоположное всякой перспективе
рода.
Вот я и ходила таким
родом месяцев с семь, покуда до Камы не дошла; там, сударь, город есть такой, в котором радетелей наших
великое множество проживает.
И, узнав о том, царь вошел в ярость
великую, приказал Морозову отойти от очей своих и отпустить седые волосы, доколе не сымется с него опала. И удалился от двора боярин; и ходит он теперь в смирной одежде, с бородою нечесаною, падают седые волосы на крутое чело. Грустно боярину не видать очей государевых, но не опозорил он своего
роду, не сел ниже Годунова!
— На кого прошу, и сам не ведаю, надежа православный царь! Не сказал он мне, собака, своего роду-племени! А бью челом твоей царской милости, в бою моем и в увечье, что бил меня своим
великим огурством незнаемый человек!
В женской половине человеческого
рода заключены
великие силы, ворочающие миром.
Месяца через два после
родов княгини, к Дарье Васильевне явился было снова Степан Сидоров, чтобы вручить капитал, которым князь Андрей Павлович Святозаров пожелал обеспечить будущность княгинина сына, но старушка, хотя и приведенная в
великий соблазн от внушительного количества пачек с крупными ассигнациями, которые положил перед ней на стол княжеский камердинер, устояла, и верная указаниям своего сына Григория Александровича, прогнала Сидорыча вместе с его бесовскими деньгами.
В числе лиц, неразлучных с графом в его музыкально-артистических странствованиях по Италии, был и Дмитрий Александрович Гурьев, впоследствии министр финансов и граф, человек «одворянившегося при Петре
Великом купецкого
рода».
— Какие бы они ни были люди, — возразил, в свою очередь, Петр Михайлыч, — а все-таки ему не следовало поднимать носа. Гордость есть двух
родов: одна благородная — это желание быть лучшим, желание совершенствоваться; такая гордость — принадлежность
великих людей: она подкрепляет их в трудах, дает им силу поборать препятствия и достигать своей цели. А эта гордость — поважничать перед маленьким человеком — тьфу! Плевать я на нее хочу; зачем она? Это гордость глупая, смешная.
Читая о службе и переменах в оной сего примерного государственного человека, всякий легко усмотрит необыкновенные его способности, мужество, предусмотрение, предприимчивость и расторопность, так, что он во всех
родах налагаемых на него должностей с отличием и достоверностию был употребляем; везде показал искусство свое и ревность, не токмо прежде, в царствование императрицы Елисаветы, но и во многих поручениях от Екатерины
Великой, ознаменованные успехами.
Вследствие сего вышедший из-за польской границы с данным с Добрянского форпосту пашпортом для определения на жительство по реке Иргизу раскольник Емельян Иванов был найден и приведен ко управительским делам выборным Митрофаном Федоровым и Филаретова раскольничьего скита иноком Филаретом и крестьянином Мечетной слободы Степаном Васильевым с товарищи, — оказался подозрителен, бит кнутом; а в допросе показал, что он зимовейский служилый казак Емельян Иванов Пугачев, от
роду 40 лет; с той станицы бежал
великим постом сего 72 года в слободу Ветку за границу, жил там недель 15, явился на Добрянском форпосте, где сказался вышедшим из Польши; и в августе месяце, высидев тут 6 недель в карантине, пришел в Яицк и стоял с неделю у казака Дениса Степанова Пьянова.
Это был своего
рода крепостной фанатизм, и в этом отношении у Родиона Антоныча была родственная черта с замашками
великих французских кардиналов, хотя, конечно, это были величины несоизмеримые.
— Благодарю вас за честь, господа, которую вы мне сделали вашим выбором, — начал он не совсем-то твердым голосом. — Честь эта слишком
велика для меня, но… потому-то я и не чувствую себя вполне достойным ее… Я готов служить нашему делу, но только не там, а здесь, в Петербурге… Я прошу у вас позволения остаться… прошу назначить мне здесь какой-либо
род деятельности, и я постараюсь выполнить его добросовестно. Еще раз: увольте меня, господа, от этого назначения!
— А-а, не читали, жаль! Ну да это примером можно объяснить будет, хоть и в противном
роде, вот как, например, Иоанн Златоуст против Василия
Великого, Массильон супротив Боссюэта, или Иннокентий против Филарета московского.
Хотя такого
рода почерк есть принадлежность
великих людей, все-таки лучше не иметь этой принадлежности, хоть и приходится быть
великим человеком.